Неточные совпадения
Я знаю-с, вас тут один
человек настраивает; так объявляю вам по секрету, что такое еще дело одно
открывается, что уж никакие силы не спасут этого.
— Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда
человек не властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к невинности — все уносит вихрь;
человек не помнит себя; на него дышит страсть; он перестает владеть собой — и тогда под ногами
открывается бездна.
Теперь, присутствуя на выборах и участвуя в них, он старался также не осуждать, не спорить, а сколько возможно понять то дело, которым с такою серьезностью и увлечением занимались уважаемые им честные и хорошие
люди. С тех пор как он женился, Левину
открылось столько новых, серьезных сторон, прежде, по легкомысленному к ним отношению, казавшихся ничтожными, что и в деле выборов он предполагал и искал серьезного значения.
По мере того как он подъезжал, ему
открывались шедшие друг за другом растянутою вереницей и различно махавшие косами мужики, кто в кафтанах, кто в одних рубахах. Он насчитал их сорок два
человека.
У Омона Телепнева выступала в конце программы, разыгрывая незатейливую сцену:
открывался занавес, и пред глазами «всей Москвы» являлась богато обставленная уборная артистки; посреди ее, у зеркала в три створки и в рост
человека, стояла, спиною к публике, Алина в пеньюаре, широком, как мантия.
Открывались окна в домах, выглядывали
люди, все — в одну сторону, откуда еще доносились крики и что-то трещало, как будто ломали забор. Парень сплюнул сквозь зубы, перешел через улицу и присел на корточки около гимназиста, но тотчас же вскочил, оглянулся и быстро, почти бегом, пошел в тихий конец улицы.
Клим Самгин постучал ногою в дверь, чувствуя желание уйти со двора, но в дверях
открылась незаметная, узкая калиточка, и невидимый
человек сказал глухим голосом, на о...
Клим Иванович Самгин жил скучновато, но с каждым ‹днем› определеннее чувствовал, что уже скоро пред ним
откроется широкая возможность другой жизни, более достойной его,
человека исключительно своеобразного.
Город с утра сердито заворчал и распахнулся,
открылись окна домов, двери, ворота, солидные
люди поехали куда-то на собственных лошадях, по улицам зашагали пешеходы с тростями, с палками в руках, нахлобучив шляпы и фуражки на глаза, готовые к бою; но к вечеру пронесся слух, что «союзники» собрались на Старой площади, тяжко избили двух евреев и фельдшерицу Личкус, — улицы снова опустели, окна закрылись, город уныло притих.
Дня через три, вечером, он стоял у окна в своей комнате, тщательно подпиливая только что остриженные ногти. Бесшумно
открылась калитка, во двор шагнул широкоплечий
человек в пальто из парусины, в белой фуражке, с маленьким чемоданом в руке. Немного прикрыв калитку,
человек обнажил коротко остриженную голову, высунул ее на улицу, посмотрел влево и пошел к флигелю, раскачивая чемоданчик, поочередно выдвигая плечи.
Казалось,
открылось ее второе лицо — то истинное лицо
человека, о котором обычно говорят только глаза.
На фрегате
открылась холера, и мы, дойдя только до Дании, похоронили троих
людей, да один смелый матрос сорвался в бурную погоду в море и утонул.
Истина
открывается, когда
человек преодолевает ограниченность своим классовым положением, так как этим классовым положением определяется не весь
человек, а лишь некоторые его стороны.
И он усвоил себе все те обычные софизмы о том, что отдельный разум
человека не может познать истины, что истина
открывается только совокупности
людей, что единственное средство познания ее есть откровение, что откровение хранится церковью и т. п.; и с тех пор уже мог спокойно, без сознания совершаемой лжи, присутствовать при молебнах, панихидах, обеднях, мог говеть и креститься на образа и мог продолжать служебную деятельность, дававшую ему сознание приносимой пользы и утешение в нерадостной семейной жизни.
Но лишь коснется речь самой жизни, являются на сцену лица, события, заговорят в истории, в поэме или романе, греки, римляне, германцы, русские — но живые лица, — у Райского ухо невольно
открывается: он весь тут и видит этих
людей, эту жизнь.
Целые миры отверзались перед ним, понеслись видения,
открылись волшебные страны. У Райского широко
открылись глаза и уши: он видел только фигуру
человека в одном жилете, свеча освещала мокрый лоб, глаз было не видно. Борис пристально смотрел на него, как, бывало, на Васюкова.
После нескольких звуков
открывалось глубокое пространство, там являлся движущийся мир, какие-то волны, корабли,
люди, леса, облака — все будто плыло и неслось мимо его в воздушном пространстве. И он, казалось ему, все рос выше, у него занимало дух, его будто щекотали, или купался он…
Новое, второе сотворение
человека, после относительной неудачи первого, однако при непременном условии сохранения Адама и его рода, одновременно требовало и смерти, и воскресения, как живого синтеза старого и нового, за порогом которого
открывается окончательное свершение.
В Еве же ему
открылась живая плоть всего мира, и он ощутил себя его органической частью [В связи с браком стоит и питание, причащение плоти мира, также удостоверяющее плотскую чувственность
человека.
Объект религии, Бог, есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее миру и
человеку, но, с другой, он
открывается религиозному сознанию, его касается, внутрь его входит, становится его имманентным содержанием.
Этим поставлен был и более общий вопрос: существует ли несозданная, следовательно, вечная божественная энергия, которою Бог
открывается людям, единая, но многообразная и многоликая, нераздельная, но разделяющаяся для приобщающихся ее благодатному воздействию, или же Бог непосредственно
открывается людям, употребляя для этого тварные, во времени созидаемые средства?
Но впавшему в рабство стихиям мира
человеку Бог
открылся прежде всего как сверхприродное, мир превозмогающее, трансцендентное Существо.
Союз жены и мужа перестал быть чистым образом Христа и Церкви,
человек утратил внутреннюю норму своего бытия, и тогда
открылась людям их нагота, не только тела, но и духа, лишенного уже цельности.
Можно сказать схематически, что в язычестве Трансцендентное
открывается лишь в имманентном и через имманентное (теокосмизм), в Откровении же Оно само нисходит к
человеку: там восхождение
человека, прорыв через толщу коры естества, здесь нисхождение Божества, встреча Его с
человеком.
Божество по благодати
открывается человеку в меру способности отдельного духа, но сама «пресущественная беспредельность лежит выше сущности (трансцендентна ей); выше умов превышающее ум единство; недоступно всякому рассуждению единое, превосходящее рассуждение; неизреченное для всякого слова благо превыше слова; единство, единящее всякое единство, и пресущественная сущность, и ум, недоступный уму, и слово неизрекаемое, бессловность, безразумность и безымянность, не соответствующая ничему из сущего; виновное в бытии всего, само не будучи сущим, как трансцендентное всякой сущности» (ib.).
Ведь даже научная, а уж тем более философская истина не
открывается людям, чуждым умственной жизни, равным образом и художественное творчество недоступно
людям, лишенным эстетического восприятия.
Если бы
люди веры стали рассказывать о себе, что они видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить же его властен Бог Своим явлением, и не нам определять пути Его или объяснять, почему и когда Он
открывается. Но знаем достоверно, что может Он это сделать и делает…
И если в Богочеловеке действительно «обладала вся полнота Божества телесно» (Еф. 2:9-10), этим уже предполагается, что
человек имеет полный образ Божий, и все, что
открывается Божеством, в каком-то смысле и человечно.
Но, чувствуя Бога,
человек тем самым ощущает себя в «мире», другими словами, для него
открывается основная религиозная антитеза, неизменно сопровождающая религиозную жизнь, — противоположность Бога и мира.
В вере не
человек создает Бога, как говорит неверие (Фейербах), но Бог
открывается человеку, а потому и
человек находит в себе Бога или себя в Боге.
Религия возможна лишь постольку, поскольку трансцендентное Божество, неизреченная и недомыслимая тайна,
открывается человеку и Абсолютное становится для
человека Богом (ибо, по выражению Ньютона, Deus est vocatio aequivoca [Бог есть призыв равного к равному (лат...
Но это же разделение происходит и во внутреннем существе каждого
человека, ибо нет никого, кто не был бы заражен грехом, а в тоже время был бы совершенно чужд всякого добра [О таком внутреннем рассечении
человека говорит ап. Павел: «Строит ли кто на этом основании (которое есть Христос) из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, — каждого дело обнаружится, ибо день покажет, потому что в огне
открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть.
Он «стучит в дверь» человеческого сердца, не
откроется ли она, но и во всем Своем всемогуществе Он не может открыть ее силой, ибо это значило бы уничтожить свободу, т. е. самого
человека.
Если в разуме мы имеем непосредственно Бога, то «разум есть то место в духе, где Бог
открывается человеку» (24) [Ср. там же.
«Вем
человека о Христе, который вознесен был на третье небо» [2 Кор. 12:2.]… Читали ли эти слова? задумывались ли, что они означают? Если это не бред или самообман, если правда то, что здесь написано, и было, как написано, то что же это значит для видавшего? каким взором должен был он смотреть на мир после виденного, когда небо
открылось!..
О, да, я помнил ее!.. Когда она, вся покрытая цветами, молодая и прекрасная, лежала с печатью смерти на бледном лице, я, как зверек, забился в угол и смотрел на нее горящими глазами, перед которыми впервые
открылся весь ужас загадки о жизни и смерти. А потом, когда ее унесли в толпе незнакомых
людей, не мои ли рыдания звучали сдавленным стоном в сумраке первой ночи моего сиротства?
Но виновные не
открывались. Русский
человек удивительно умеет молчать.
И это
открывается в духовном опыте
человека, а не в богословском умозрении; божественная драма опрокинута в человеческую драму, то, что вверху, опрокинуто в то, что внизу.
Этот прилив новых
людей закончился нотариусом Меридиановым, тоже своим
человеком, — он был сын запольского соборного протопопа, — и двумя следователями. Говорили уже о земстве, которое не сегодня-завтра должно было
открыться. Все эти новые
люди устраивались по-своему и не хотели знать старых порядков, когда всем заправлял один исправник Полуянов да два ветхозаветных заседателя.
Простым неначитанным
людям малого ведения она
открывается будто под покровом — в сказаньях и притчах…
«Тайная вечеря» здесь уготована, сокровенная небесная тайна земным
людям здесь
открывается.
Ехал он с подошвы Арарата, с верховьев Евфрата, из тех мест, где при начале мира был насажден Богом земной рай и где, по верованьям
людей Божьих, он вновь
откроется для блаженного пребывания святых-праведных, для вечного служения их Богу и агнцу.
Первоначально Бог
открывается человеку в природе, в творческих силах бытия, полных страшной тайны.
Человек, предоставленный самому себе, оставленный с самим собой и своим «человеческим», бессилен и немощен, ему не
открывается истина, не раскрывается для него смысл бытия, не доступен ему разум вещей.
В Ветхом Завете и язычестве Бог
открывается человеку как Сила, но он еще не Отец;
люди сознают себя не детьми Бога, а рабами; отношение к Богу основано не на любви и свободе, и на насилии и устрашении.
Бог
открывался человеку и в древних религиях, сообщал
людям Свою волю через избранных Своих
людей, но никогда до Христа не воплощался Бог, не являлся в образе личности.
Это — разум вселенский, он так же
открывается в природе и истории, как и в
человеке.
Глаза опять нечаянно
открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были
люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.
И вот благородное, чистое и прекрасное человеческое тело обращено в приманку для совершенно определенных целей; запретное, недоступное глазу
человека другого пола, оно
открывается перед ним только в специальные моменты, усиливая сладострастие этих моментов и придавая ему остроту, и именно для сладострастников-то привычная нагота и была бы большим ударом [На «классической вальпургиевой ночи» Мефистофель чувствует себя совершенно чужим.
Едва возы, скрипя, поравнялись с широкими воротами клуни, эти ворота внезапно
открылись, капитан с
людьми выскочил из засады и, похватав лошадей и волов, — завернул возы в клуню.